A Обычный
A Средний
A Большой
Цвет фона
T Белый фон
T Черный фон
Версия для
слабовидящих
Главная » Библиотека » Материалы по семинару-практикуму для экскурсоводов » Лекция 5 История семьи Волконских

Лекция 5 История семьи Волконских

История семьи Волконских. (1; 2)

 

Сергей Григорьевич Волконский родился в 1788 г. По возрасту он был одним из самых старших среди деятелей тайных обществ, по происхождению - одним из самых знатных.

В формулярном списке "о службе и достоинстве" Сергея Волконского, в графе о происхождении, записано лаконично: "Из Черниговских князей". Предки декабриста - знаменитые в русской истории Ольговичи, как называли их летописи, - правили в Чернигове и были инициаторами и участниками множества междоусобных войн в Древней Руси. Сам декабрист принадлежал к XXVI колену рода Рюриковичей.

По материнской линии Волконский из рода кн. Репниных. Его прапрадедом был фельдмаршал А.И. Репнин, а дедом - Н.В. Репнин, тоже фельдмаршал, дипломат и военный, подписавший в 1774 г. Кючук-Кайнарджийский мирный договор с Турцией. Бабушка по материнской линии, урожденная княжна Куракина, вела свой род от вел. кн. Литовского Гедемина. (1 - 10)

 

 

 

 

 

 

 

 

Первые этапы жизни кн. Сергея Волконского, младшего ребенка в семье, очень похожи на биографии его отца и старших братьев.

В 1796 г., в возрасте 8 лет, он был записан сержантом в армию, однако считался в отпуску "до окончания курса наук" и реально начал служить с 1805 г. Его первый чин на действительной службе - поручик в Кавалергардском полку, самом привилегированном полку русской гвардии. Сергей Волконский принял участие в войне с Францией 1806-1807 гг.; его боевым крещением оказалось сражение под Пултуском.

"С первого дня приобык к запаху неприятельского пороха, к свисту ядер, картечи и пуль, к блеску атакующих штыков и лезвий белого оружия, приобык ко всему тому, что встречается в боевой жизни, так что впоследствии ни опасности, ни труды меня не тяготили", - вспоминал он позже.

За участие в этом сражении он получил свой первый орден - Св. Владимира 4-й степени с бантом. Его послужной список пополнился сражениями при Янкове и Гоффе, при Ланцберге и Прейсиш-Эйлау, под Вельзбергом и Фридландом. Участвовал в русско-турецкой войне 1806-1812 гг.; штурмовал Шумлу и Рущук, осаждал Силистрию. Некоторое время состоял адъютантом у М.И. Кутузова, главнокомандующего Молдавской армией. С сентября 1811 г. Волконский - флигель-адъютант императора.

С начала Отечественной войны 1812 г. он - активный участник и один из организаторов партизанского движения. Первый период войны он прошел в составе "летучего корпуса" генерал лейтенанта Ф.Ф. Винценгероде - первого партизанского отряда в России.

Этот отряд был впоследствии незаслуженно забыт. В общественном мнении и историографии генерал Винценгероде должен был уступить лавры создателя первого партизанского отряда Д.В. Давыдову. Однако в 1997 г. был опубликован датированный июлем 1812 г. и адресованный Винценгероде приказ военного министра М.Б. Барклая де Толли о создании "летучего корпуса". Он создавался для "истребления" "всех неприятельских партий", чтобы "брать пленных и узнавать, кто именно и в каком числе неприятель идет, открывая об нем сколько можно". Отряд должен был "действовать в тылу французской армии на коммуникационную его линию". При Винценгероде ротмистр Волконский исполнял должность дежурного офицера.

Несколько месяцев спустя, уже после оставления французами Москвы, Сергей Волконский был назначен командиром самостоятельного партизанского соединения, с которым "открыл ... коммуникацию между главною армиею и корпусом генерала от кавалерии Витгенштейна". Войска генерала П.Х. Витгенштейна прикрывали направление неприятельской армии на Петербург, но после оставления французами Москвы исчезла и угроза занятия столицы империи. Действия Витгенштейна надо было теперь скоординировать с действиями основных сил - и Волконский успешно справился с этой задачей. Кроме того, за несколько недель отдельных действий отряд Волконского захватил в плен "одного генерала,... 17 штаб- и обер-офицеров и около 700 или 800 нижних чинов".

Во время заграничных походов отряд Волконского вновь соединился с корпусом Винценгероде и стал действовать вместе с главными силами русской армии. Волконский отличился в боях под Калишем и Люценом, при переправе через Эльбу, в "битве народов" под Лейпцигом, в штурме Касселя и Суассона. Начав войну ротмистром, он закончил ее генерал-майором и кавалером четырех русских и пяти иностранных орденов, владельцем наградного золотого оружия и двух медалей в память Отечественной войны 1812 г.

Современники вспоминали: вернувшись с войны в столицу, Сергей Волконский не снимал в публичных местах плаща. При этом он "скромно" говорил: "Солнце прячет в облака лучи свои"  - грудь его горела орденами. "Приехав одним из первых воротившихся из армии при блистательной карьере служебной, ибо из чина ротмистра гвардейского немного свыше двух лет я был уже генералом с лентой и весь увешанный крестами, и могу без хвастовства сказать. с явными заслугами, в высшем обществе я был принят радушно, скажу даже отлично", - писал он в мемуарах. Петербургский свет восхищался им, родители гордились. Отец уважительно называл его в письмах "герой наш князь Сергей Григорьевич". Перед молодым генералом открывались головокружительные карьерные возможности.

Но служебная карьера Сергея Волконского не ограничивалась только участием в боевых действиях. В военной биографии Волконского есть немало странностей. Незадолго до окончания войны он, генерал-майор русской службы, самовольно покидает армию и отправляется в Петербург. После возвращения из армии в столицу он - опять-таки самовольно, не беря отпуска и не выходя в отставку, отправляется за границу, как он сам пишет, "туристом". Он становится свидетелем открытия Венского конгресса, посещает Париж, затем отправляется в Лондон. Однако вряд ли он мог, находясь на действительной службе, так свободно перемещаться по Европе. Видимо, при этом он выполнял некие секретные задания русского командования. О том, какого рода были эти задания, тоже сохранились сведения.

Самый странный эпизод его заграничного путешествия относится к марту 1815 г. - времени знаменитых наполеоновских "Ста дней".

Известие о возвращении Наполеона во Францию застает Волконского в Лондоне. Согласно его мемуарам, узнав о том, что "чертова кукла" "высадилась во Франции", он тут же просил русского посла в Лондоне графа Ливена выдать ему паспорт для проезда во Францию. Посол отказал, заявив, что генералу русской службы нечего делать в занятой неприятелем стране, и доложил об этой странной просьбе императору Александру I. Император же приказал Ливену выпустить Волконского в Париж.

В занятом Наполеоном Париже Волконский провел всего несколько дней - 18 марта 1815 г. он туда приехал, а 31 марта уже вернулся в Лондон. Эти даты устанавливаются из его письма к П.Д. Киселеву, отправленного из Лондона 31 марта.

О том, чем занимался Волконский в Париже во время "Ста дней", известно немного. Сам он очень осторожно упоминает о своих записках о том, что во второй раз в Париже он был уже не как "турист", а как "служебное лицо", и что он был в своей поездке снабжен деньгами, полученными от его шурина, кн. П.М. Волконского, тогда начальника Главного штаба русской армии. Известно также, что его пребывание во вражеской столице не прошло незамеченным для русского общества; стали даже раздаваться голоса о том, что он перешел на сторону Наполеона. В письме к своему другу Киселеву он вынужден был оправдываться: "Я не считаюсь с мнением тех, которые судят меня, не имея на то права и не выслушав моего оправдания", "за меня в качестве адвокатов все русские, которые находились вместе со мною в Париже".

В конце 1819 г. жизнь Сергея Волконского круто переменилась: он вступил в Союз благоденствия. Обидевшись на императора за собственные служебные неудачи, он не стал принимать должность "состоящего" при дивизионном начальнике и уехал в бессрочный отпуск, намереваясь еще раз побывать за границей.

Случайно оказавшись в Киеве на ежегодной зимней контрактовой ярмарке, он встретил там своего старого приятеля Михаила Федоровича Орлова. Орлов, генерал-майор и начальник штаба 4-го пехотного корпуса, уже давно состоял в тайном обществе, и его киевская квартира была местом встреч людей либеральных убеждений и просто недовольных существующим положением вещей. 

То, что Волконский увидел и услышал на квартире Орлова, поразило воображение "гвардейского шалуна". Оказалось, что существует "иная колея действий и убеждений", нежели та, по которой он до этого времени шел:

"Я понял, что преданность отечеству должна меня вывести из душного и бесцветного быта ревнителя шагистики и угоднического царедворничества", "с этого времени началась для меня новая жизнь, я вступил в нее с гордым чувством убеждения и долга уже не верноподданного, а гражданина и с твердым намерением исполнить во что бы то ни стало мой долг исключительно по любви к отечеству".

Через несколько месяцев после посещения квартиры Орлова Волконский попал в Тульчин, в штаб 2-й армии. Там произошло его знакомство с Павлом Пестелем. "Общие мечты, общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и вредили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление мое в основанное еще за несколько лет перед этим тайное общество", - писал Волконский в мемуарах. 

 

Формально же Волконского принял в тайное общество генерал-майор Михаил Фонвизин. В своих показаниях на следствии Сергей Волконский утверждал, что первые либеральные идеи зародились у него в 1813 г., когда он проходил в составе русской армии по Германии и общался "с разными частными лицами тех мест, где находился". Потом эти мысли укрепились в нем в 1814 и 1815 гг., когда он побывал в Лондоне и Париже.

Конечно, князь был прав: в послевоенной Европе либеральные идеи были столь широко распространены, что мало кто из молодых русских офицеров не сочувствовал им. Сочувствие этим идеям сквозит, например, в послевоенных письмах Волконского к П.Д.Киселеву. В письме от 31 марта 1815 г., описывая наполеоновские "Сто дней", он замечает:

"Доктрина, которую проповедует Бонапарт, это - доктрина учредительного собрания; пусть только он сдержит то, что он обещает, и он утвержден навеки на своем троне", "Бонапарт, ставший во главе якобинской партии, гораздо сильнее, чем это предполагают; только после того, как хорошо приготовятся, можно начинать войну, которую против него вести с упорством, потому что - вы увидите, что если война будет, то она должна сделаться народной войной".

Однако от общих рассуждений о Бурбонах, Бонапарте и судьбах мировой истории весьма далеко до революционного образа мыслей и тем более образа действий. Кроме того, как видно из этого же письма, главным "либералом" для будущего декабриста был в 1815 г. император Александр I:

"Либеральные идеи, которые он провозглашает и которые он стремится утвердить в своих государствах, должны заставить уважать и любить его как государя и как человека".

С начала 1820 г. в Волконском происходит разительная перемена. Он перестает быть "шалуном" и "повесой", отказывается от идеи заграничного путешествия, и, получив в 1821 г. под свою команду 1-ю бригаду 19-й пехотной дивизии 2-й армии, безропотно принимает новое назначение. Князь уезжает на место службы - в глухой украинский город Умань. Теперь самолюбие Волконского не задевает даже тот очевидный факт, что назначение командовать пехотной бригадой - явное карьерное понижение. Служба в кавалерии и, соответственно, в уланах была престижней, чем в пехоте. И в 1823-г., согласно мемуарам Волконского, император Александр I уже выражал "удовольствие" по поводу того, что "мсье Серж" "остепенился", "сошел с дурного пути".

В личной жизни Сергея Волконского тоже происходят перемены. Традиционное светское женолюбие уступает место серьезным чувствам. В 1824 г. Волконский делает предложение Марии Николаевне Раевской, дочери прославленного генерала, героя 1812 г. "Ходатайствовать" за него перед родителями невесты Волконский попросил Михаила Орлова, уже женатого к тому времени на старшей дочери Раевского, Екатерине. При этом князь, по его собственным словам, "положительно высказал Орлову, что если известные ему мои сношения и участие в тайном обществе помеха к получению руки той, у которой я просил согласия на это, то, хотя скрепясь сердцем, я лучше откажусь от этого счастья, нежели изменю политическим моим убеждениям и долгу к пользе отечества". 

 

 

 

 

 

 

 

 

Генерал Раевский несколько месяцев думал, но в конце концов согласился на брак.

Мария Николаевна Раевская родилась 22 июля 1804 года. По материнской линии Мария была правнучкой русского ученого Михаила Ломоносова.

Свадьба состоялась 11 января 1825 г. в Киеве; посаженным отцом жениха был его брат Николай Репнин, шафером - Павел Пестель. Впоследствии Репнин будет утверждать: за час до венчания Волконский внезапно уехал - и "был в отлучке не более четверти часа".

"Я спросил его, - писал Репнин, - куда?
- Он: надобно съездить к Пестелю.
- Я: что за вздор, я пошлю за ним, ведь шафер у посаженного отца адъютант в день свадьбы.
- Он: нет, братец, непременно должно съездить. Сейчас буду назад".

Репнин был уверен: в день свадьбы его брат, под нажимом Пестеля, "учинил подписку" в верности идеям "шайки Южного союза".

Впрочем, современные исследователи не склонны верить в существование подобной подписки: Пестелю, конечно, вполне хватило бы и честного слова друга. Не заслуживает доверия и легенда, согласно которой Раевский добился от своего зятя прямо противоположной подписки - о том, что тот выйдет из тайного общества. Видимо, для Волконского действительно легче было бы отказаться от личного счастья, чем пожертвовать с таким трудом обретенной собственной самостью.

До свадьбы Мария почти не знала Сергея Волконского, да и в первый год после замужества до восстания декабристов, Мария и Сергей провели вместе не более трех месяцев: вскоре после свадьбы Мария заболела и уехала лечиться в Одессу, муж не смог её сопровождать. Мария не знала, что муж участвует в тайном обществе по подготовке восстания. Как вспоминала потом сама Волконская, Сергей Волконский "не мог иметь ко мне доверия в столь важном деле".

У Волконского в тайном обществе был круг обязанностей, в выполнении которых он оказался довольно удачливым. На эту его деятельность Следственная комиссия особого внимания не обратила, но именно она в основном и определяла роль князя в заговоре декабристов.

В тайном обществе у Волконского был достаточно четко определенный круг обязанностей. Он был при Пестеле чем-то вроде начальника тайной полиции, обеспечивающим прежде всего внутреннюю безопасность заговора.

В 1826 г. участь Волконского намного осложнил тот факт, что, как сказано в приговоре, он "употреблял поддельную печать полевого аудиториата". С этим пунктом в приговоре было труднее всего смириться его родным и друзьям. "Что меня больше всего мучило, это то, что я прочитала в напечатанном приговоре, будто мой муж подделал фальшивую печать, с целью вскрытия правительственных бумаг", - писала в мемуарах княгиня М.Н. Волконская. Марию Волконскую можно понять: все же заговор - дело пусть и преступное, но благородное; цель заговора - своеобразным образом понятое благо России. А генерал, князь, потомок Рюрика, подделывающий казенные печати, - это в сознании современников никак не вязалось с образом благородного заговорщика.

Однако в 1824 г. Волконский действительно пользовался поддельной печатью, вскрывая переписку армейских должностных лиц. "Сия печать ... председателя Полевого аудиториата сделана была мною в 1824 году", - показывал князь на следствии. Печать эта была использована по крайней мере один раз: в том же году Волконский вскрыл письмо начальника Полевого аудиториата 2-й армии генерала Волкова к Киселеву, тогда генерал-майору и начальнику армейского штаба. В письме он хотел найти сведения, касающиеся М.Ф. Орлова, только что снятого с должности командира 16-й пехотной дивизии, и его подчиненного, майора В.Ф. Раевского. "Дело" Орлова и Раевского, участников заговора, занимавшихся, в частности, пропагандой революционных идей среди солдат, могло привести к раскрытию всего тайного общества.

Согласно мемуарам князя, в 1823 г., во время Высочайшего смотра 2-й армии, он получил от императора Александра I "предостерегательный намек" - о том, что "многое в тайном обществе было известно". Довольный состоянием бригады Волконского, Александр похвалил князя за "труды". При этом монарх добавил, что "мсье Сержу" будет "гораздо выгоднее" продолжать заниматься своей бригадой, чем "управлением" Российской империи". 

 

 

Летом 1825 г., когда появились первые доносы на южных заговорщиков и над тайным обществом нависла угроза раскрытия, подобное "предостережение" Волконский получил и от одного из своих ближайших друзей - начальника армейского штаба П.Д. Киселева. Киселев сказал тогда Волконскому: "Напрасно ты запутался в худое дело, советую тебе вынуть булавку из игры".

В ноябре 1825 г. Волконский узнал о тяжелой болезни и последовавшей затем смерти Александра I на несколько дней раньше, чем высшие чины во 2-й армии и столицах. Уже 13 ноября 1825 г., за 6 дней до смерти императора, он знал, что положение Александра I почти безнадежно; сообщили же ему об этом проезжавшие через Умань в Петербург курьеры из Таганрога. Следует заметить, что курьеры, конечно, не имели права разглашать эту информацию. Однако шурин Сергея Волконского, П.М. Волконский, к тому времени уже снятый с поста начальника Главного штаба, но не потерявший доверия императора, был одним из тех, кто сопровождал Александра I в его последнее путешествие, присутствовал при его болезни и смерти. Видимо, именно этим и следует объяснить странную "разговорчивость" секретных курьеров.

15 ноября Волконский рассказал об этом П.Д. Киселеву - и впоследствии по этому поводу было даже устроено специальное расследование. Когда же царь умер, Волконский сообщил Киселеву, что послал "чиновника, при дивизи[онном] штабе находящегося, молодого человека расторопного и скромного, под видом осмотра учебных команд в 37-м полку объехать всю дистанцию между Торговицею и Богополем и, буде что узнает замечательного, о том мне приехать с извещением". Фрагмент письма Волконского красноречиво свидетельствует: в армии у князя была и собственная секретная агентура.

Естественно, что этой информацией Волконский делился с Пестелем - своим непосредственным начальником по тайному обществу. Еще летом 1825 г. Пестель приходит к выводу о необходимости скорейшего начала революции. Во второй половине ноября председатель Директории начинает подготовку к решительным действиям: пытается договориться о совместном выступлении с С.И. Муравьевым-Апостолом, отдает приказ до времени спрятать "Русскую Правду". В эти же тревожные дни для переписки с Пестелем Волконский составляет особый шифр. Точно не известно, был ли этот шифр использован.

29 ноября 1825 г. Пестель вместе с Волконским составляет хорошо известный в историографии план "1 генваря" о немедленном революционном выступлении Южного общества. Согласно ему, восстание начинал Вятский полк, которым командовал Пестель. Придя 1 января 1826 г. в армейский штаб в Тульчине, вятцам следовало прежде всего арестовать армейское начальство. Затем предстояло отдать приказ по армии о немедленном выступлении и движении на Петербург. Естественно, что в этом плане Волконскому отводилась одна из центральных ролей. 19-я пехотная дивизия становилась ударной силой будущего похода. Не лишено оснований и предположение С.Н. Чернова, что Волконскому вообще могло быть предложено общее командование мятежной армией.

Однако план этот осуществлен не был: за две недели до предполагаемого выступления Пестеля арестовали. К самостоятельным же действиям в заговоре Волконский готов не был - и поэтому отказался от возможности поднять на восстание собственную дивизию и силой освободить из-под ареста председателя южной Директории.

7 января 1826 г. Сергей Волконский был арестован.

Сергей Волконский едва успел увезти жену рожать первенца в деревню. 2 января 1826 года Мария родила сына Николая и после родов у неё началось воспаление мозга, которое продержало её в постели 2 месяца. 

 

Родные в это время скрывали от нее, что её муж под следствием. Когда она приходила в себя и спрашивала о муже, ей отвечали, что он в Молдавии. Когда Волконская поправилась и узнала правду о муже, то немедленно уехала в Петербург и добилась свидания с мужем. Волконская так вспоминала об этом: "Это свидание при посторонних было очень тягостно. Мы старались обнадежить друг друга, но делали это без убеждения. Я не смела его расспрашивать - все взоры были обращены на нас". Вскоре стал известен приговор Сергею Волконскому: его лишили титула, состояния и гражданских прав и приговорили к двадцатилетним каторжным работам и к пожизненной ссылке. Мария Волконская написала письмо царю, прося дать ей возможность ехать к мужу в Сибирь. Николай I ответил ей: "Я получил, Княгиня, ваше письмо от 15 числа сего месяца; я прочел в нем с удовольствием выражение чувств благодарности ко мне за то участие, которое я в вас принимаю; но во имя этого участия к вам и я считаю себя обязанным еще раз повторить здесь предостережения, мною уже вам высказ анные относительно того, что вас ожидает, лишь только вы проедете далее Иркутска. Впрочем, предоставляю вполне вашему усмотрению избрать тот образ действий, который покажется вам наиболее соответствующим вашему настоящему положению".

Итак... Всего в сибирскую ссылку было отправлено 124 участника декабристских организаций, 96 из них - в каторжную работу, остальные - на бессрочное поселение. 113 из числа сосланных в Сибирь принадлежали к дворянскому сословию и только 11  к податным сословиям. В июле 1826 г. С.Г. Волконский, лишенный чинов, орденов и дворянства, был осужден на 20 лет каторжных работ (в августе того же года каторжный срок был сокращен до 15, затем - до 10 лет) с последующим поселением в Сибири. Ни мать, придворная дама, ни многочисленные влиятельные родственники ничего не смогли сделать для облегчения его участи. Практически до самого конца следствия они не знали, сохранит ли император Сергею жизнь.

Согласно дневнику Алины Волконской, племянницы декабриста и дочери его сестры Софьи, 13 июля, в день объявления приговора, мать Сергея Волконского "много плакала... почти не спала". Она даже собиралась поехать в Сибирь вслед за сыном. Но, по словам внука декабриста С.М. Волконского, 
"Съездить навестить сына в крепости, было много легче, нежели ехать в Сибирь; и старая княгиня от этого воздержалась. Она писала сыну, что боится за свои силы, да и его не хочет подвергать такому потрясению". К тому же, согласно дневнику Алины, вдовствующая императрица Мария Федоровна "упрашивала" мать декабриста "беречь себя". Конечно, родные были потрясены жестоким приговором Сергею Волконскому. Сам Сергей Волконский воспринял приговор спокойно. По словам его будущего товарища по сибирскому изгнанию А.Е. Розена, в момент совершения обряда гражданской казни князь был "особенно бодр и разговорчив" Видимо, бывший генерал тогда плохо себе представлял, что его ждет. Через 10 дней после оглашения приговора он уже был отправлен к месту отбытия наказания. Полностью он осознал все произошедшее, только прибыв на каторгу: сначала в Николаевский солеваренный завод, а потом - в Благодатский рудник, входивший в состав Нерчинского горного округа. Условия, в которых оказался Волконский на каторге, были поистине тяжелейшими. Причем для декабристов - молодых, здоровых мужчин, бывших офицеров - тяжелы были не сами работы в руднике. Просто быт осужденных был организован таким образом, чтобы полностью уничтожить их человеческое достоинство. Согласно документам, попавшие в Благодатский рудник государственные преступники находились под постоянным надзором; им было запрещено общаться не только друг с другом, но и вообще с кем бы то ни было, кроме тюремных надзирателей. У них отобрали почти все вещи, деньги и книги, привезенные из Петербурга, - не разрешали иметь при себе даже Библию. Осужденных "употребляли в работы" наравне с другими каторжниками, и при этом строго смотрели, "чтобы они вели себя скромно, были послушны поставленным над ним надзирателям и не отклонялись бы от работ под предлогом болезни". Каторжная жизнь сразу же подорвала здоровье и психику государственного преступника: у Волконского началась глубокая депрессия. Бодрость и разговорчивость его быстро прошли, не возникало и желания выделиться из общей массы каторжников. "При производстве работ был послушен, характер показывал тихий, ничего противного не говорил, часто бывает задумчив и печален", - так характеризовало каторжника тюремное начальство.

"Со времени моего прибытия в сие место я без изъятия подвержен работам, определенным в рудниках, провожу дни в тягостных упражнениях, а часы отдохновения проходят в тесном жилище, и всегда нахожусь под крепчайшим надзором, меры которого строже, нежели во время моего заточения в крепости, и по сему ты можешь представить себе, какие сношу нужды и в каком стесненном во всех отношениях нахожусь положении"; "физические труды не могут привести меня в уныние, но сердечные скорби, конечно, скоро разрушат бренное мое тело" - писал Волконский жене из Благодатского рудника.

"Машенька, посети меня прежде, чем я опущусь в могилу, дай взглянуть на тебя еще хоть один раз, дай излить в сердце твое все чувства души моей".

Эти строки из его письма красноречиво свидетельствуют: именно надежда на скорый приезд жены в Сибирь дала возможность Волконскому выжить в первые страшные месяцы каторги.

Первой в Сибирь за мужем приехала Екатерина Трубецкая, жена Сергея Петровича Трубецкого. Причем выехала из Петербурга она уже на следующий день, после того, как Сергея Петровича отправили в Сибирь. Надо отметить, что из всех декабристов, всего 24 были женаты. И теперь, благодаря подвигу Екатерины, ставшей первой декабристкой, каждый из них, так или иначе, надеялся, что к нему тоже приедет любимая жена. Николай I и императрица Александра Федоровна не могли и предположить, что вслед за Екатериной в Сибирь отправятся многие жены и невесты декабристов. По свидетельству приближенных, когда императору докладывали, что очередная «декабристка» просит аудиенции для разрешения на выезд в Сибирь, его лицо кривилось как от зубной боли. Что же его так волновало? Совершенно точно не сострадание к женщинам. Собрав в одном месте более 70 преступников, Николай 1 стремился, в первую очередь, обеспечить строгий надзор и полную их изоляцию. Прибытие в Сибирь жен и невест декабристов разрушило изоляцию декабристов, так как в отличие от своих мужей они сохраняли право переписки с родными и друзьями и стали добровольными секретарями узников. Гражданский подвиг этих женщин - одна из славных страниц нашей истории.

 

Их было одиннадцать - женщин, разделивших сибирское изгнание мужей-декабристов. Среди них - незнатные, как Александра Васильевна Ентальцева и Александра Ивановна Давыдова, или жестоко бедствовавшая в детстве Полина Гебль, невеста декабриста Анненкова. Но большая часть - княгини Мария Николаевна Волконская и Екатерина Ивановна Трубецкая. Александра Григорьевна Муравьева - дочь графа Чернышева. Елизавета Петровна Нарышкина, урожденная графиня Коновницына. баронесса Анна Васильевна Розен, генеральские жены Наталья Дмитриевна Фонвизина и Мария Казимировна Юшневская - принадлежали к знати. Николай I предоставил каждой право вступить в новый брак. Однако женщины пошли против воли и мнения большинства, открыто поддержав опальных. Они отрешились от роскоши, оставили детей, родных и близких и пошли за мужьями, которых любили. Добровольное изгнание в Сибирь получило громкое общественное звучание.

Мария Волконская поехала в Сибирь второй. Больная, едва оправившаяся от тяжелых первых родов, Волконская сразу, без колебаний, не только стала на сторону мужа и его товарищей, но и поняла, чего требует от нее голос долга.

Николай I,тотчас после казни пяти декабристов, писал: "Этих женщин я больше всего боюсь", а много лет спустя сказал: "Они проявили преданность, достойную уважения, тем более, что столь часто являлись примеры поведения противоположного". Но в разгар преследования декабристов император был крайне недоволен этой преданностью. Вопреки закону, разрешавшему женам ссыльнокаторжных ехать вслед за мужьями, каждая из них должна была добиваться отдельного позволения, причем, безусловно, запрещалось брать с собой детей. Волконская обратилась с письмом прямо к государю и получила от него собственноручную записку.

Мария Николаевна очень гордилась тем, что преодолела весь путь от Москвы до Иркутска всего за три недели, вот что она пишет об этом путешествии: «Я ехала день и ночь, не останавливаясь и не обедая нигде. Я просто пила чай там, где находила поставленный самовар.  Мне подавали в кибитку кусок хлеба, или что попало, или же стакан молока, и этим все ограничивалось». Уже в Иркутске Марию догнала ехавшая следом к мужу Никите Александрина Муравьева. Кстати, Мария выехала всего несколькими часами ранее нее, при этом обогнала на 8 дней! От Иркутска до Нерчинска Мария добиралась на перекладных, стоял жуткий холод, к тому же ей пришлось голодать, «меня не предупредили, что я ничего не найду на станциях, они содержались бурятами, питавшимися только сырой, сушеной или соленой говядиной и пили чай с топленым жиром».

Так или иначе женщины в Благодатском руднике, где их мужья добывают руду. Десять часов каторжного труда под землей. Потом тюрьма, грязный, тесный деревянный дом из двух комнат. В одной - беглые каторжники-уголовники, в другой - восемь декабристов. Комната делится на каморки - два аршина в длину и два в ширину, где ютятся несколько заключенных (полтора на полтора метра). Низкий потолок, спину распрямить нельзя, бледный свет свечи, звон кандалов, насекомые, скудное питание, цинга и никаких вестей извне... И вдруг - любимые женщины!

Мария Волконская так описывает их первую встречу в Сибири: "Сергей бросился ко мне; бряцание его цепей поразило меня: я не знала, что он был в кандалах. Суровость этого заточения дала мне понятие о степени его страдания. Вид его кандалов так воспламенил и растрогал меня, что я бросилась перед ним на колени, поцеловала его кандалы, а потом — его самого".

Она поселилась рядом с ним, вместе со своей подругой, княгиней Екатериной Трубецкой, в маленькой избушке.

Теперь для Марии Николаевны наступила совсем иная жизнь: ей самой пришлось готовить еду, вести домашнее хозяйство, экономить деньги. Потом, много позже, готовясь к поселенческой жизни, многие декабристы овладевали ремеслами: прекрасными портными оказались князь Оболенский и Бобрищев-Пушкин, столярами - тот же Бобрищев- Пушкин, Кюхельбекер, Загорецкий. Но самым талантливым мастером был Бестужев, в тюрьме сумевший сделать весьма точный хронометр. Портретная галерея декабристов, созданная им, сохранила для потомков облик «первенцев русской свободы».

Однажды Марию Николаевну отчитали за то, что она приобрела холст и заказала белье для каторжан. «Я не привыкла видеть полуголых людей на улице», – отвечала она. Смутившийся комендант резко изменил тон, и ее просьба была выполнена.
Природа щедро одарила Волконскую, дав ей своеобразную красоту, ум и характер, отшлифованный хорошим воспитанием и чтением книг (она владела, как родным, английским и французским языками), замечательный голос и музыкальные способности. Но не это было главным в дочери генерала Раевского. Зинаида Волконская писала когда-то, что жизнь Марии Николаевны «запечатлена долгом и жертвою». Действительно, когда читаешь первые сибирские письма Марии Николаевны, предельно ясно, что молодая женщина, романтически-страстная и горячая, твердо убеждена в правильности своего поступка, в прочности чувства к Сергею Волконскому. «...Чем несчастнее мой муж, тем более он может рассчитывать на мою привязанность и стойкость» (письмо свекрови 12.02.1827). В этих письмах, в которых Волконская беспрерывно пишет о муже («я совершенно счастлива, находясь подле Сергея», «Я довольна своей судьбой, у меня нет других печалей, кроме тех, которые касаются Сергея»), чувствуется ее жертвенность, безраздельное самоотречение во имя любви. Но, как метко подмечал ее внук, С.М. Волконский, "куда, собственно, ехала княгиня, на что себя обрекала, этого не знал никто, меньше всего она сама. И тем не менее ехала с каким-то восторгом...»

Самыми тяжелыми для супругов Волконских были семь месяцев в Благодатском руднике, затем – три года в Читинском остроге. 

 

 

К концу 1827 г. декабристов перевели в Читу, где вместо работы в рудниках их заставляли чистить конюшни, молоть зерно на ручных жерновах. Режим содержания заключенных здесь был гораздо более гуманным. Тюремное же начальство оказалось добрее: узникам были дозволены даже ежедневные встречи с женами. Здоровье Сергея Григорьевича быстро восстановилось, а вместе с ним восстановились прежние привычки и черты характера. "На здоровье его я не могу жаловаться..., что же касается его настроения, то трудно, можно сказать - почти невозможно встретить в ком-либо такую ясность духа, как у него", - писала М.Н. Волконская его родне. Во дворе острога был небольшой огород - и Волконский впервые увлекся "огородничеством". 

 

 

В 1830 г. их перевели на Петровский завод. «Петровский завод был в яме, кругом горы, фабрика, где плавят железо, — совершенный ад. Тут ни днем ни ночью нет покоя, монотонный, постоянный стук молотка никогда не прекращается, кругом черная пыль от железа» - так описывает место заключения декабристов Полина Анненкова. Каторги как таковой там вообще не было: преступников не заставляли ходить на работы, те из них, у кого были семьи, могли жить в остроге вместе с женами. Зато камеры были тесные и темные, без окон; их прорубили после долгих хлопот, по особому Высочайшему разрешению. Но Волконская была рада, что может жить там с мужем, в их каморке, которую она украсила, чем могла; по вечерам собирались, читали, спорили, слушали музыку. Здесь Волконский по-прежнему занимался сельским хозяйством. И еще до того, как истек его каторжный срок, по Сибири стала распространяться слава о необыкновенных овощах и фруктах, которые он выращивал в своих парниках

После того как женатые стали жить в отдельных домах вместе с женами (а о их строительстве женщины озаботились еще в Чите), в Петровском заводе образовалась целая улица, названная Дамской и запечатленная на акварельной рисунке Николая Бестужева. 

 


За эти три года семью постигло три утраты: умер двухлетний Николенька Волконский, оставленный на попечение родственников; в сентябре 1829-го – отец, генерал Раевский, простивший Марию Николаевну перед смертью; в августе 1830-го – дочь Софья, рожденная в Сибири и не прожившая и дня.

В 1832 году родился сын Волконских, названный Михаилом, в 1834 году у Марии Николаевны родилась дочь Нелли. В 1834 г. умерла мать Волконского. После смерти в ее бумагах нашли письмо с предсмертной просьбой к императору - простить сына. Последовал царский указ об освобождении Волконского от каторжных работ; еще 2 года он жил в Петровском Заводе на положении ссыльнопоселенца. (25)

 

 

С 1837 года Волконские жили в восемнадцати верстах от Иркутска, в селе Урик. Первоначально, вернувшимся с каторги декабристам не разрешалось проживать в городах, и они имели возможность селиться лишь в расположенных неподалеку от него селах. 

 

 

 

 

 

Вот так вспоминает об этом Волконская: "Господь был милостив к нам, и дозволил, чтобы нас поселили в окрестностях Иркутска, столицы Восточной Сибири, в Урике, селе довольно унылом, но со сносным климатом. Наша свобода на поселении ограничивалась, для мужчин — правом гулять и охотиться в окрестностях, а дамы могли ездить в город для своих покупок. Наши средства были еще более стеснены, чем в каземате. В Петровске я получала десять тысяч рублей ассигнациями, тогда как в Урике мне выдавали всего две тысячи. Наши родные, чтобы восполнить это уменьшение, присылали нам сахар, чай, кофе и всякого рода провизию, как равно и одежду".

В Урике кроме Волконских проживали семьи Никиты и Александра Муравьевых, Михаила Лунин, Николая Панова и доктора Вольфа. В Сибири декабристы оказались тесно связанными с крестьянством. Каждый поселенец наделялся 15-ю десятинами земли, «дабы трудами своими снискивать себе пропитание», но братья Муравьевы и Сергей Волконский взяли в аренду дополнительные наделы, на которых устроили хозяйство с использованием наемной рабочей силы. Новыми были и приемы хозяйствования, и новые для этого региона сорта сельскохозяйственных культур - гималайское просо, огурцы, арбузы и дыни. Семена выписывались из России, а некоторые были привезены из Петровского Завода, где декабристы занимались огородничеством, и «собранные с тюремных кустов» семена дали прекрасные всходы.

По воспоминаниям людей, знавших Волконских в 40-е – 50-е годы, «Волкон­ский был седой высокий старик, некрасивой наружности, сильно картавил, а княгиня была молода и красива да­же. Зимой проживала кня­гиня в Урике в верхнем этаже дома. Князь (так его зва­ли в Урике) реже ходил в церковь Муравьевых, а кня­гиня часто». Красота Марии Николаевны не тускнела: Одоевский воспевал ее в стихах, Лунин – в прозе. Вот отрывок из письма последнего:

“Дорогая сестра! Я прогуливался по берегу Ангары с изгнанницей, чье имя уже внесено в отечественные летописи. Сын ее (красоты рафаэлевской) резвился пред нами и, срывая цветы, спешил отдавать их матери ... Но величественное зрелище природы было только обстановкой для той, с кем я прогуливался. Она осуществляла мысль апостола и своей личной грацией, и нравственной красотой своего характера”.

Дом Волконских в Урике был построен всего за несколько месяцев, состоял из двух этаже и был довольно просторен, однако, княгиня жила в нем только зимой, все лето она проводила со своими детьми на даче, в Усть-Куде, в 10-ти верстах от Урика, на правом берегу р. Ангары, в урочи­ще, называемом «Камчатник». Дачный дом был неболь­шой, на 4 и 6 саж., и при оном службы, прислуга и па­ра небольших, но бежких лошадей, на которых княгиня и выезжала. Князь редко летом посещал «Камчатник».

Постоянны­ми гостями княгини были два брата Поджио, тоже декабристы, у коих был дом также в Усть-Куде.

Близость города как-то оживила Марию Николаевну, вселила в нее надежду, желание вопреки всему вернуть детям максимально возможное из того, что потеряла сама. Одним из самых тревожных событий жизни в Урике был слух, что у декабристов будут забирать детей. Женщины всполошились. Слух оказался ненапрасным: чтобы искоренить  даже память о государственных преступниках, был придуман ход: каждая семья могла отдать детей на обучение в императорские училища и пансионы, но с условием, что они получат новую фамилию – по отчеству, например, дети Волконских станут Сергеевыми. И хотя отцы и матери , конечно же, хотели лучшей участи своим детям, они не согласились на такую бесчеловечность, государева «милость» вызвала у них только протест. Ведь это унижало подвиг благородных женщин, делая детей буквально незаконно рожденными.

 

Однако, Михаил и Нелли подрастали. Нужно было давать им образование. Мария Николаевна получила разрешение поселиться в Иркутске в 1845г, Волконский остался в Урике. Ему позволили посещать семью два раза в неделю.

С очень большими усилиями Мария определила сына Мишу в Иркутскую гимназию. Потом и вся семья перебралась в город. Волконские приобрели участок земли против Спасо-Преображенской церкви, однако дом решили не строить заново, а перенести из Урика. Буквально по бревнышку был перевезен особняк и перестроен заново. Сергей Григорьевич сам руководил возведением дома и приусадебных построек. У Волконских была прислуга, не более десяти человек, которая жила в избушке на территории усадьбы. Также был хлев, конюшня и каретник, Волконские держали лошадей. С восточной стороны дома был разбит небольшой сад.

В то время Мария Николаевна была, по воспоминанием современников, "женщиной высокой, стройной, худощавой, с небольшой относительно головой и красивыми, постоянно щурившимися глазами". Здоровье ее было сильно расшатано. С первых же недель своего пребывания в Сибири она жалуется на страшное влияние холода; она говорит, что у нее иногда в груди такая боль, как будто ее режут острые лезвия ножей. К болям в груди прибавились сердечные припадки, особенно усилившиеся с возрастом. Декабрист И.И. Пущин, в 1849 г. гостивший у Волконских, с грустью сообщал друзьям в Ялуторовск: "Марья Николаевна: бедная, все хворает: физические боли действуют на душевное расположение, а душевные тревоги усиливают болезнь, в свою очередь. Изменилась она мало, но гораздо слабее прежнего". Но не смотря на болезни, княгиня держала "себя с большим достоинством", была душой литературных, музыкальных и театральных вечеров.

Иркутск недаром стал столицей Восточной Сибири, многие иркутские купцы и чиновники высоко ценили хорошее образование, сильны были традиции меценатства. Именно поэтому декабристы и их жены были сразу же должным образом оценены и приобрели в Иркутске всеобщую любовь и уважение. И нет сомнения, что посещая салон Марии Николаевны, испытывая непосредственно обаяние культуры, иркутяне чувствовали более сильную потребность в духовных наслаждениях жизни.

В 1847 г. генерал-губернатором Восточной Сибири становится граф Н.Н. Муравьев, "честнейший и одареннейший человек", как считала Мария Николаевна, столь много сделавший для Сибирского края. 

 

С первых дней своего вступления в должность он проявил себя заступником, покровителем, другом декабристов; он сразу поставил их в то положение в обществе, которое им принадлежало в силу высоких качеств образования, воспитания и морали. Когда николаевская реакция усиливала давление на культурную и общественную жизнь России и прежняя высококультурная форма литературно-музыкальных салонов была в столицах утеряна, салон княгини Марии Николаевны стал сердцем духовной жизни Иркутска. Вращение в доме Волконских вело к "сближению общества и зарождению в нем более смягченных и культурных нравов и вкусов". 

Салон Марии Николаевны объединял и воспитывал местных музыкантов. В городе устраиваются любительские благотворительные концерты, оркестр пытается исполнять сложные симфонические произведения, создается камерный ансамбль музыкантов - профессионалов из числа ссыльных. Во второй половине XIX века Иркутск становится самым музыкальным из всех сибирских городов. В Девичьем институте Восточной Сибири, открывшемся в 1845 г., в числе выпускных экзаменов были и испытания по музыке, а на торжественном выпускном акте был большой открытый концерт. Мария Николаевна заботилась о нотах для хора институток. Княгиня рекомендовала иркутским барышням и молодым людям для развития музыкального вкуса и способностей произведения лучших русских и зарубежных композиторов: А. Варламова, М. Глинки, А. Алябьева, Моцарта, Баха, Доницетти, Бетховена: Конечно, М.Н. Волконская в своем салоне не ограничивалась музыкальными программами, были и литературные чтения, и спектакли для детей Волконских и их друзей.

Образ жизни Сергея Волконского на поселении совершенно не соответствовал образу жизни его жены. Современник, Н. А. Белоголовый вспоминает:

"Попав в Сибирь, он как-то резко порвал связь со своим блестящим и знатным прошедшим, преобразился в хлопотливого и практического хозяина и именно опростился, как это принято называть нынче. С товарищами своими он хотя и был дружен, но в их кругу бывал редко, а больше водил дружбу с крестьянами; летом пропадал целыми днями на работах в поле, а зимой его любимым времяпрепровождением в городе было посещение базара, где он встречал много приятелей среди подгородных крестьян и любил с ними потолковать по душе о их нуждах и ходе хозяйства".

В окружавшем Волконскую светском обществе ее муж очень быстро приобрел репутацию "чудака" и "оригинала": "Знавшие его горожане немало шокировались, когда, проходя в воскресенье от обедни по базару, видели, как князь, примостившись на облучке мужицкой телеги с наваленными хлебными мешками, ведет живой разговор с обступившими его мужиками, завтракая тут же вместе с ним краюхой серой пшеничной булки. "В салоне жены Волконский нередко появлялся запачканный дегтем или с клочками сена на платье и в своей окладистой бороде, надушенной ароматами скотного двора или тому подобными несалонными запахами", "вообще в обществе он представлял оригинальное явление, хотя был очень образован". А ему просто доставляло великое удовольствие разговаривать с мужиками об урожае и доходах, о том, какие будут погоды. Когда декабристы, обросшие седыми бородами, вернулись в Москву после помилования, Лев Толстой писал, что восхищен этими людьми. Их сверстники истаскались по балам, поседели, шаркая ногами о вощеные паркеты. А декабристы, среди которых был и Сергей Волконский, сумели сохранить человеческое достоинство и на каторге. 

 

 

 

Что касается детей Волконских, Миша, благодаря симпатии Волконским генерал-губернатора, окончив в 1849 г. иркутскую гимназию (кстати, с отличием и золотой медалью!), без особого труда стал чиновником особых поручений при генерал-губернаторе, а это было уже немало. В 1856 Михаил прибыл из Монголии в Петербург  в качестве курьера. А 26 августа  того же года, в день коронации императораАлександра II, был послан в Сибирь с Высочайшим манифестом о прощении декабристов. Согласно именному указу Александра II от того же числа Михаилу Волконскому был возвращён княжеский титул, принадлежавший его отцу до осуждения по делу декабристов. Потом, некоторое время Михаил служил чиновником на Кавказе, но вновь вернулся в Петербург. Михаил Сергеевич дослужился до заместителя министра просвещения России, затем до сенатора, а впоследствии занял должность члена Государственного совета. 

 

 

 

Судьба дочери Волконских сложилась по совершенно иному сценарию.

Мария Николаевны на свой лад и устроила судьбу красавицы Нелли: едва той исполнилось пятнадцать, выдала ее замуж за преуспевающего чиновника Молчанова, который слыл, в том числе и в декабристском обществе, дурным человеком. Уже после свадьбы он был отдан под суд, по подозрению во взяточничестве, после чего тяжело заболел и, разбитый параличом, сошел с ума и умер. Но справедливости ради стоит отметить, что после смерти Дмитрий Васильевич был оправдан. Второй муж младшей Волконской рано скончался от чахотки. Только третий брак Нелли, дважды вдовы, оказался удачным. 

 

 

 

 

Огромное внимание детям уделяли не только родители, но и друзья декабристы: Лунин, Поджио. Была составлена специальная программа, для домашнего обучения. Михаил Лунин, к примеру, был твердо убежден, что блестящее образование можно получить и в Сибири, главное иметь хорошие книги и надлежащего учителя.

Остались сотни писем Лунина к Марии Николаевне, Мише, Нелли - на итальянском, английском, французском, латыни - с подробными планами занятий, списками книг и даже нотными знаками - обрывки музыкальных пьес и арий опер, которые должен был прослушать Михаил. Тезка - ученик с блеском выполнял все задания строгого наставника, отвечая ему длинными письмами на разных языках, давая полный отчет о том, какой гербарий собрал, какую книгу прочел, и каким путем нашел сложное математическое решение для присланной Луниным задачи. 

У семьи Волконских в Иркутске гостили многие проезжающие через Сибирь гастролеры: художники, музыканты. Гончаров, возвращаясь из своего кругосветного путешествия, бывал в их доме. Из Петербурга приезжали родственники. В 1850 г., вернувшаяся  к тому времени из Италии сестра Марии Софья Николаевна Раевская, а в 1854 г. семью навестила сестра Сергея - Софья Григорьевна.
Волконским повезло, они всё-таки дожили до освобождения из ссылки. Из Сибири Мария Николаевна вернулась в 1855 году. 

 

 

 

Перед смертью она написала знаменитые «Записки», полагая своими читателями детей и внуков. Но молва о существовании воспоминаний распространилась быстро. Первым пожелал ознакомиться с записками Н. Некрасов, задумавший поэму о подвиге русских женщин. Он обратился к сыну Волконской, однако Михаил Сергеевич, не желая предавать огласке воспоминания матери, с трудом согласился прочитать поэту часть текста. Только в 1904 году «Записки» были опубликованы и поразили читателей глубокой порядочностью и скромностью автора.

3а тридцать лет сибирской ссылки декабристы сроднились со своей новой родиной. Покидая ее, многие из них, как Наталья Дмитриевна Фонвизина, кланялись Сибири «в благодарность за ее хлеб-соль и гостеприимство». Пришедшее, наконец, «прощение» вызывало у декабристов двойственное чувство: хотелось вернуться в родные места, увидеть оставшихся еще близких, познакомиться с молодым поколением и жаль было расставаться с пусть скромным, но налаженным бытом, сложившимся кругом друзей.

Медленно тянулись в изгнании годы. Волконская вспоминала: «Первое время нашего изгнания я думала, что оно, наверное, кончится через пять лет, затем я себе говорила, что это будет через десять, потом через пятнадцать лет, но после 25 лет я перестала ждать, я просила у бога только одного: чтоб он вывел из Сибири моих детей».

Декабристы оставили в Иркутске не только добрую память о себе, они способствовали формированию традиций интеллигентности и терпимости, позволивших нашему городу стать столицей Восточной Сибири как в административном и экономическом, так и в культурном и духовном отношении. В том числе и благодаря им, здесь стало модно выписывать книги и журналы из Москвы и Петербурга, стал активнее развиваться городской театр.

«Их деликатное обращение со всеми и порядочность, стремление пробудить в других сознание человеческого достоинства оказали полезное в нравственном отношении влияние, можно сказать на весь город» - так отзывается о декабристах рядовой иркутский чиновник Падерин.

До сих пор сохранились в Иркутске дома некоторых декабристов. Какие-то постройки не выдержали испытания временем, например, совсем недавно сгорел дом декабриста Муханова. Но дом Волконских время как будто обходит стороной. Сейчас там располагается Областной Историко-мемориальный музей декабристов, дом и усадьба были капитально отреставрированы в конце двадцатого века и дом сейчас имеет практически такое же убранство как и во времена Волконских. В верхнем этаже разместились библиотека, спальни и будуары матери и дочери, на первом этаже рядом с приемной, столовой и парадной гостиной кабинеты самого князя и его сына.

Буквально напротив, через улицу стоит дом, построенный когда-то князем Сергеем Петровичем Трубецким.

Экспозиции двух домов рассказывают об истории декабризма - от событий 14 декабря 1825 г. до амнистии, дарованной императором Александром II в 1856 г., и возвращения декабристов из ссылки, а также о судьбах их первых хозяев и их потомков. Здесь хранятся подлинные предметы, принадлежавшие декабристам.

 

 

Литература:

 

 

Белоголовый Н.А. Из воспоминаний сибиряка о декабристах // Декабристы в воспоминаниях современников. М., 1988. - С. 367-368.

 

Волконская М.Н. Записки /  Издание Князя М. С. Волконского, 1904.

 

Волконский С. Г. Записки. - Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1991. – 508 с. - (Поляр. звезда).

 

Волконский С.М. Воспоминания / Князь Сергей Волконский. - М.: Искусство, 1994. – 286 с.

 

Гершензон М.О. Письма М.Н. Волконской из Сибири // Русские пропилеи. Т. 1. М., 1915

 

Иркутск и декабристы / О.А. Акулич, Е. А. Добрынина, И. А. Горбунова// Время странствий. – 2006 - №№7-8 (36-37)- стр. 52

 

Модзалевский Б.Л. Декабрист Волконский в каторжной работе на Благодатском руднике / Б.Л. Модзалевский // Бунт декабристов: юбилейный сборник, 1825-1925 / ред. Ю.Г. Оксман, П.Е. Щеголев. – Л.: Былое, 1926 .

 

Павлюченко Э. А. Женщины в русском освободительном движении от Марии Волконской до Веры Фигнер / Э. А. Павлюченко. - М., Мысль, 1988. - С. 1-272.

 

Письма Е.И. Якушкина к жене из Сибири. 1855 г. // Декабристы на поселении. Из архива Якушкиных. М., 1926. - С. 51-52.

 

Розен А. Е. Записки декабриста. - Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1984.

 

Семашко И. И. 100 великих женщин / И. И. Семашко. - М.: Вече, 1999 г.

 

Харкеевич И.Ю. Ссыльные декабристы и музыкальная культура Иркутска // Ссыльные революционеры в Сибири (XIX в. - февр. 1917г.) - Иркутск, 1982. - Вып. 7. - С. 3-20.